Сегодня на обложке «Новой» Олег Сенцов. Потому что в этом номере первое (и пока единственное) его интервью российскому изданию. «Раньше я был более агрессивный, жесткий. Говорят, сейчас я резкий — это вы меня раньше не видели» Все интервью здесь ➡️
— Я с ним вообще не знаком. Есть такие парни, которые делают свою работу, а про них вообще никто не знает. Я, например, в Крыму делаю свою работу, вывожу военных. Мне говорит начальник: «Как тебя зовут? Нас все бросили, ты нас вывез.
Ты кто вообще? Зачем тебе?» — «Не важно. Счастливой дороги». Костя и многие другие делали то, что могли, и не выпячивали себя. Я с ним чувствую моральную связь, потому что я такой же: делаю и не выпячиваю себя.Прохожие останавливают Олега Сенцова, чтобы пожать ему руку. Фото: Анна Артемьева / «Новая газета»— Я сидел в маленьких бараках на 50–60 человек. Там были простые люди. Кому-то просто не повезло в жизни, кто-то случайно попал, кто-то с детства по комнатам милиции. Большинство не интересуются политикой, им безразлично, смотрят Муз-ТВ, ТНТ… Из остальных меньшая часть меня поддерживала, чуть более большая часть, наоборот. Но есть неписаные тюремные законы, которые запрещают что-то предъявлять. С этим проблем не было. Но агрессивная среда чувствовалась всю дорогу. Атмосфера, что ты чужой, что как враг приехал к нам.— Конечно. Он за дело кого-то убил, а я — террорист. Конечно, никто этого не говорит впрямую, но атмосфера давит, как повышенное атмосферное давление. — В последнем слове на суде вы рассказывали, что встретили в тюрьме ополченцев и сотрудника ГРУ, которые воевали на Донбассе. Как вы с ними пересеклись? — С ГРУшником мы встретились в ростовском суде, заседание по его делу шло параллельно с моим. Он участвовал в захвате Крыма, был под Иловайском, стрелял в моих собратьев. Ненависти я к нему не испытывал. Как смерть уравнивает, так и тюрьма. Мне было интересно узнать у него, что же там было. Я был поражен, что еще 24 марта, за три дня до захвата зданий [Верховного совета и Совета министров Крыма] они перевезли из Новороссийска в Севастополь военные катера. Оперативный план захвата Крыма появился за несколько дней. И второе: «Под Иловайском, — он говорил, — все основные вещи делали мы. С ополченцами мы не контактировали». Все основные бои 2014 года, которые нанесли ущерб украинской армии, вела российская армия. Ополчение проигрывало, и если бы Россия не вмешалась, не ввела войска напрямую, к осени 2014 года ДНР бы уже запинали. Я увидел человека, который прямо об этом говорил. Ему не было смысла врать, потому что он садился в тюрьму.— Бытовуха. ГРУшники привыкли убивать. Он встретил полицейского, тот сделал ему замечание, и он его просто убил. А ополченцев я встретил на этапе. Один воевал за деньги, совсем невменяемый был, то вешался, то вскрывался. А другой был домашний мальчик, такой комсомолец, 21–22 года. Он был в розыске в России за экстремизм и в 2014 году приехал в Новороссию строить новую Россию, независимую от России. За год с него это все, конечно, сошло. Я спросил: «Сколько ты воевал?» — «Был в одном бою». — «Что за бой?» — «По нам стреляли, мы бежали». В остальное время они что-то охраняли. Все проходило под российским кураторством, он это увидел и был в шоке: шел против Путина, а оказывается, опять за Путиным пошел. Я задал ему вопрос: «2014 год, бои, регулярная армия. Как вы могли противостоять?» — «А чё, у нас всего было больше: танков больше, «градов» больше, артиллерии больше. Конечно, нас не могли победить». Откуда все это? Он понимал. Потом он поехал в Ростов отдохнуть, где-то напился, его забрали в полицию, обнаружили, что он в розыске, и забрали. Ненависти к нему я не испытывал. Такой гусенок, чё, бить его за это?— На первой пресс-конференции вы говорили, что вас арестовали за два дня до того, как вы должны были уехать на Донбасс? — Да. Я два месяца был на Майдане, когда он закончился, неделю сидел в штабе «Автомайдана», много было организационной работы. Чуть стал разгребать, увидел по телевизору, что начался захват Крыма. Многие не поняли, что это серьезно. У нас полстраны тогда горело: и Одесса, и Харьков, и Донецк с Днепром. Я понял: ребята, я поехал домой, там начинается заваруха. Приехал через два дня [после захвата правительственных зданий], сразу включился в работу: коммуницировал, координировал… Я не могу сказать, что я взял командование на себя, но сделал все, что мог, и, как потом оказалось, сделал много. А уже в конце апреля — начале мая стало ясно: начинает гореть Донбасс. В Крыму ничего уже нельзя сделать, мы проиграли Крым. И я принял решение, что еду туда, у меня были друзья в добробатах, думал вступить туда, взял билет на Киев. [Во время ареста] его нашли: «А, ты пытаешься сбежать». Поэтому я не доехал до войны, я приехал в тюрьму.— Когда в мае 2018 года вы объявили бессрочную голодовку, мы разговаривали с Наташей Каплан [двоюродная сестра Сенцова]. По разговорам с вами она восприняла голодовку как хорошо подготовленное, обдуманное самоубийство. — Если бы я хотел покончить с собой, нашел бы гораздо более быстрые способы. Я понимал, что голодовка — неэффективный способ, что она ничего не изменит, но это последнее, что у меня было. Это не было стремлением к смерти, я люблю жизнь.— Нет конечно. А что делать? Моя задача была привлечь как можно больше внимания, не только к себе — ко всем. [Благодаря голодовке] про нас стали писать больше, я думаю, это был вклад, который помог нам выйти. Я понимал, что рискую больше здоровьем, чем жизнью. Умереть мне бы не дали, но потерять здоровье было можно.— Медицинской частью колонии я доволен, врачи относились нормально, помогали, спасали меня, благодаря их работе я здоровье сохранил. Я там был в таком оазисе. Вокруг меня погоны все эти: приходят, давят, жестко, мягко: снимись. А врачебная часть не то чтобы охраняла, а давала как будто чуть-чуть воздухом дыхнуть возле форточки. В тюрьме врачи привыкли к зэкам, понимают, что мы такие же люди. А для врачей в городской больнице Лабытнанги я был зэк. Они даже не знают твое дело, но видят тебя в этой робе — и все, ты для них изгой, каторжник. Они не хотели, чтобы я умер, но относились просто: давайте его сюда, мы сейчас запихнем ему в задницу зонд, все будет хорошо. «Ты же умираешь. Через три дня поедешь в морг. Снимайся». Я от этого отпихивался. Я думал, что, если я должен умереть, я должен умереть во ФСИН. Как гранату подорвать в чужом окопе. И цеплялся, когтился до конца, чтобы остаться именно в тюрьме.— 145 дней — это трудно, даже с медицинским питанием. В конце голодовки я уже чувствовал, что, грубо говоря, подыхаю. По утрам у меня верхнее давление было 40, а нижнего не было. Физически привыкаешь, физически было трудно сначала и последний месяц. А морально трудно всегда, потому что ты чувствуешь, что тебя нету. Безволие и полное бессилие, месяц за месяцем. Врачи показывали мне медицинские документы — я уже начал разбираться в кардиограммах, в УЗИ — с сердцем была проблема, почки забитые, печень. Врачи говорят: «Все уже, если ты сейчас не начнешь, потом не сможешь больше есть». Я по медицинским показаниям видел, что все, одна нога уже там висит. Вопрос шел на дни.— Знал. Я читал «Новую» . Но понять масштаб поддержки мне трудно до сих пор… Я вижу по реакции людей, меня многие узнают на улицах, звонят, пишут. Но тогда мне казалось, что это все имеет мало отношения ко мне, как будто у меня есть однофамилец на воле. Сейчас мы соединились в одного человека. — В интервью вы говорили, что думали о второй голодовке в мае этого года. Вы хотели заново привлечь интерес к политзаключенным? — Ну а что делать, если нет другого выхода? Я готовился к голодовке, но потом были выборы, пришел Зеленский, начались переговоры об обмене, и я понял, что самое глупое, что я могу сейчас сделать, — это вмешиваться. Режиссер Олег Сенцов во время дружеской встречи в «Макдоналдсе» с журналистом Антоном Наумлюком. Фото: Анна Артемьева / «Новая газета»У меня маленькие дети, больная мама. Им тяжело физически доехать. Потом, тяжело морально. Вот ты увиделся — и расстаешься. Как потом дальше жить? Проще не видеться.Незнакомые люди желают Олегу Сенцову удачи. Фото: Анна Артемьева / «Новая газета»— На мне лежит обязательство говорить о них. Я не правозащитник, я организатор, я всю жизнь работаю с людьми и процессами. Меня не тянуло в правозащиту, но сейчас я занимаюсь общественной деятельностью, меня жизнь вынесла. Уйти в тень и сказать: ребята, всем пока, — я не могу. Я буду делать все что могу для своей страны, для борьбы с режимом Путина, для поддержки политзаключенных. Делать что-то конкретное — носить передачи, узнавать про конкретные судьбы — у меня немножко не хватит времени. Я буду делать это на другом уровне, у меня уже сейчас расписаны поездки по всему миру до конца года, уровень встреч будет серьезный.— Не важно. Я не люблю говорить про свои планы. Я буду делать то, что я считаю нужным, то, что я могу. Но это не будет правозащитная работа, это будет публичная работа касаемо политических заключенных. Всех. Я не буду на личности переходить, не буду в это вникать, меня тогда не хватит на большое и важное. Я кусок возьму для себя и, не распыляясь, буду там топить.— Вы неправильно ставите вопрос, потому что вы не знаете мою судьбу. Я жил практически на два города. В Симферополе мне уже было душно, тесно. Я перерос этот город давно и после тюрьмы вернулся в Киев, домой. В Крыму уже, к сожалению, враги, как бы, сожгли родную хату. Раскол прошел по моим друзьям, по моей семье. Касательно моего круга общения — многие уже выехали сюда. Потому что в Крыму душно, он сейчас превратился в тюрьму, как и вся Российская Федерация. — Шаламов писал, что лагерный опыт полностью отрицательный, а Солженицын — что это бесценное испытание. Что показал ваш опыт? — Проблема не в тюрьме, а как вы внутренне к ней относитесь. Тюрьма перемалывает каждого второго в хлам. Я видел, как за полгода люди себя загоняли просто в точку. Мне тюрьма далась не так трудно, как другим. Может, я не такой впечатлительный, может, лучше был подготовлен. Я себя чувствовал… не скажу, комфортно, но спокойно. Не было катастрофы. А что лагерный опыт плохой… Любой опыт хороший.«Сенцов» — написано на языках тюремных ботинок, брошенных в аэропорту. Фото: Антон Наумлюк, издание «Грати», для «Новой газеты»— Я очень много читал, много писал, 15 тетрадок. Дневник голодовки, пять сценариев, из которых три уже полностью закончены, два романа, два сборника рассказов, плюс заметки какие-то… Говорят, что я разговариваю цитатами. Что-то говорю — и уходит в народ. Но я еще и пишу цитатами. Я могу написать книгу цитат. Может, я когда-то ее издам. Еще я занимался английским. Спорт, физкультура. Я стараюсь себя физически поддерживать. Все увидели, что я вышел: «вот, он в такой хорошей форме» [после голодовки]. Но я же этот год не лежал на диване, я занимался, чтобы здоровье уберечь и к новой голодовке готовиться.— Любой человек меняется за пять лет. Кто-то [в тюрьме] сидит, смотрит в потолок, кто-то чифирит. Есть люди, которые развиваются. Это единицы, но они есть. Я тоже из таких. Я ни одного дня в тюрьме не потерял, мне ни одного дня не было скучно. Об этих пяти годах я не жалею. Раньше я был более агрессивный, жесткий. Говорят, сейчас я резкий — это вы меня раньше не видели. Я себя не считаю идеальным, я постоянно работаю над собой. Этот процесс не прекращался и в тюрьме. Все друзья боялись, что тюрьма меня изменит, ожесточит. И, пообщавшись со мной, они сказали: он не изменился.Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты». «Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность. Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
United States Latest News, United States Headlines
Similar News:You can also read news stories similar to this one that we have collected from other news sources.
Сенцов назвал Россию более комфортной для крымчанУкраинский режиссер Олег Сенцов, освобожденный в рамках обмена заключенными между Москвой и Киевом, считает, что жители Крыма всегда были ориентированы на Россию. По его словам, полуостров никогда не был до конца украинским. Причиной этому служила неправильная политика Киева, отмечает Сенцов.
Read more »
«Футболисты не боги, они не спасают жизни, а я просто мужик, который орет на бровке»«Что прекрасно в футболе, так это то, что ты не можешь сделать ничего в одиночку» «98% успеха в футболе — это научиться справляться с неудачами» «Футболисты не боги, они не спасают жизни» «А я просто мужик, который орет на бровке» Какой же Клопп:
Read more »
Олег Басилашвили отмечает 85-летиеНародный артист СССР Олег Басилашвили сегодня празднует юбилей - ему исполняется 85 лет. Знаменитого актера театра и кино уже поздравил президент России Владимир Путин.
Read more »
Народный и любимый артист Олег Басилашвили принимает поздравления с 85-летием. Новости. Первый каналОлег Басилашвили уже более 60 лет в профессии. Его каждый выход на сцену — событие. Как и каждая роль в кино.
Read more »
«Иногда я сама не верю, что это было правдой»В Америке набирает обороты чуть ли не самый злобный пранк. Пары без детей, не желая связываться с системой усыновления, идут в Instagram за самым важным. И, разумеется, попадают на злых людей. Они проходят через все круги ада и обмана, но не сдаются
Read more »